Индивидуальные студенческие работы


Муки творчества и радости творчества единое целое шевелев эссе

Муза — девственница с плевой из бронзы. Анафемский труд… Рад, что тебе неведомы литературные занятия. Чужестранец по имени Стриндберг говорит: Я тоже так думаю. Избавьте меня от неё!

Она у меня здесь, здесь! Я начинаю писать, говорю самую простую фразу, но вдруг вспоминаю, что подобную этой сказал Тургенев. Перевёртываю фразу на другой лад, получается пошлость. Изменяю и чувствую, что опять не то, так пишет Брешко-Брешковский.

  1. Всё получится… Ах, как мало знает публика о мучительном труде писателя!
  2. Но игла, которой их вышивали, бесследно ушла из вышивки. Голова его горела, и нервная дрожь пробегала по телу.
  3. До конца, до конца!..
  4. Изображение на бумаге мучающих меня образов и идей — всегда тяжёлый труд.

Слова самые обыденные я никогда не употребляю, не могу. Иногда за всё утро с адскими муками в силах написать несколько строк. Я не знаю, как должен оплачиваться такой анафемский труд.

Может быть, при каждой он странице, пыхтел и мучился, подобно роженице. Жорж Санд вспоминает, что Шопен неделями бился над отдельными пассажами, рыдая как ребёнок.

Бальзак иногда по двенадцать раз переделывал написанное. Бетховен метался по комнате как помешанный, выл как зверь, пытаясь остановить прекрасное, но ускользающее мгновение. На какое-то время я вообще решил прекратить писать эту картину.

Писательство — это не профессия. Это занятие, которое делает человека несчастным. Дни отчаяния… Писатели — это та часть общества, которая никому не нужна. Ни при жизни, ни. Кто сейчас читает Толстого и Достоевского? Чего они добились в жизни? Чего добился я сам? Ни одной, муки творчества и радости творчества единое целое шевелев эссе. Постепенно погружаюсь во тьму печали и уныния, откуда очень трудно выбраться.

Мне только остаётся плакать над бумагой. Каждую весну у меня три-четыре недели проходят в ощупывании каком-то, в сплошных неудачах, в тоске от бессилия перед прелестью природы. Каким я теперь себя чувствую слабым! Какую плохую школу я прошёл. Нарисовать самую простую вещь мне трудно до невероятия. Когда я вполне и мучительно больно сознаю свою неспособность, своё неумение и своё ничтожество.

Рисовал с тоскою… 1915, декабрь.

Постоянные читатели

Работал скверно… 1916, январь. Рисовал… Никогда не был так беспомощен… 1916, апрель. Масло не моя сфера. Хотелось плакать… Константин Сомов, в дневнике.

За два месяца окончил первую главу. Теперь ничего хорошего в ней не нахожу. Сижу над ней в отчаянии день и ночь и не вижу исхода.

Боже, каким усталым я бываю иногда!

Подготовка к ЕГЭ по обществознанию и истории. Электронные курсы и книги

Но что мне остаётся, какой интерес в жизни? Умру с тоски без карандаша и бумаги! Неудавшиеся вещи и технические трудности доводят до беспросветного отчаяния. Вынужден набираться терпения муки творчества и радости творчества единое целое шевелев эссе отношению к самому. Не затем, чтобы предаться отдыху, а для борьбы с собой, невзирая на бесчисленные промахи и ошибки, неуверенность в своей способности справиться с. Вот почему художник не может быть счастлив. Всё это усложняется ещё материальными трудностями.

Одного дуновения достаточно, чтобы оживить его надеждой, другого — чтобы совершенно опрокинуть её. Флобер был мучеником… Только что закончил первую главу и вот не нахожу в ней ничего хорошего.

Отчаиваюсь из-за этого дни и ночи. Чем больше я приобретаю опытности в своём искусстве, тем сильнее это искусство терзает. Воображение не развивается, а требования вкуса растут. Полагаю, немногие выстрадали из-за литературы столько, как. Не дававшийся мне пять дней абзац, кажется, получился как. Переписал двадцать пять страниц начисто, и это — за шесть недель! Я так долго переставлял, изменял, переделывал, что уже не понимаю, хорошо получилось или плохо.

Как это руки не опустятся в муки творчества и радости творчества единое целое шевелев эссе, не помешается в голове. Веду жизнь мучительную, лишённую всех радостей. Меня поддерживает только моё бешеное упорство. Часто ощущаю такое опустошение, что не могу найти ни одного нужного слова. Когда выражение не даётся мне, измарав много страниц, убеждаюсь, что не написал ни единой удавшейся фразы.

Тогда падаю на оттоманку и лежу отупелый, погружённый в тоску. Ненавижу себя и обвиняю за безумство, заставляющее меня гнаться за химерами. Нужен геркулесов темперамент, чтобы устоять при тех жестоких муках, на которые обрекает меня работа.

Легче стать миллионером и жить в венецианском палаццо, полном всякими шедеврами, чем самому создать. Флобер стучал стулом и рычал, потому что фраза не выходила. Может быть, в этом повинен мой роман. Не идёт он, не движется, я так измучен, будто ворочал камни.

Временами мне хочется плакать. Здесь нужна воля сверхчеловеческая, а я всего-навсего человек. Голова у меня идёт кругом от тоски, неудовлетворённости, усталости.

Я просидел над рукописью битых четыре часа и не смог сложить и одной фразы. Не написал сегодня ни одной порядочной строчки, зато намарал сотню дрянных.

Чистое безумие обрекать себя на такие страдания, и ради чего? Он писал так медленно, что с отчаянием говорил: Написал, прочёл, перечеркнул… Счастливый день — написал полстраницы.

  • Лев Толстой будто постоянно сокрушается, что начатая работа не идёт как должно;
  • Но как написать это;
  • Вынужден набираться терпения по отношению к самому себе;
  • Когда выражение не даётся мне, измарав много страниц, убеждаюсь, что не написал ни единой удавшейся фразы;
  • Голова у меня идёт кругом от тоски, неудовлетворённости, усталости.

Но вечером я много вычеркнул и оставил только две фразы. Один небольшой рассказ писал два с лишним месяца ежедневно с утра до ночи.

  1. Анафемский труд… Рад, что тебе неведомы литературные занятия.
  2. Без трудностей нет творчества.
  3. Вчера я десять часов кряду сочинял три строчки и так их и не сделал!

Если все пишут с таким трудом, какой же это ад — наша работа. Мне страстно хочется набросать его на бумаге.

69. Муки творчества

Но как только беру карандаш, образ исчезает. Опять стараюсь увидеть его, и вижу ясно. Но рука не слушается внутреннего зрения и памяти, наносит неверные очертания; я в отчаянии.

  • Голова его горела, и нервная дрожь пробегала по телу;
  • Снова перепишу, а старое опять сожгу в камине;
  • Я перекладываю его в роман, но сколько бы ни старался, не получается точно передать изначальный замысел;
  • Если хочешь, чтоб я плакал — плачь сам;
  • Не замечая достоинства и большую аудиторию читателей данной книги, взыскательный мастер видел в ней одни лишь недостатки и, кажется, будь его воля, он бы как сжег все выпущенные книги.

Сначала это не более чем забава, однако, затем книга становится любовницей, женой, хозяином и, наконец, — тираном. Движение к чистовику есть мука мученическая, изнуряющая, доводящая до недельной бессонницы и тоски. А иногда и раздерёшь — не добьёшься. Ведь мы не сапоги тачаем — книги пишем. Понимаешь ли ты ужасное чувство быть недовольным собою?

Но сюжет, в который я углубился, своей простотой и своим богатством не оставляет мне выхода. Чем дальше продвигаюсь, тем труднее становится. Вчера я десять часов кряду сочинял три строчки и так их муки творчества и радости творчества единое целое шевелев эссе не сделал!

Написал страничку за день, потом прочёл, перечеркнул и счастлив: Но оставить этой главы не могу, надо одолеть. Ни одной безупречной вещи, которая бы не хромала. И как мне научиться? Опыт, количество написанного ничуть не подвигают к цели. Приятная деятельность руки и глаза, наслаждение, для нас работа — мука, пытка мозга!.

По долгом размышлении я пришёл к убеждению, что брата убила работа над формой, каторга стиля.

VK
OK
MR
GP