Индивидуальные студенческие работы


Эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь

Текст лекции Сейчас у каждого взрослого человека в нашей стране имеется удостоверение личности. Но очень редко, когда вы сидите в метро и оглядываете противоположный ряд сидящих, вам хочется остановиться взглядом на каком-то лице, мужском или женском, и чтобы вы подумали: Личность не как условный административный термин, а как термин психологический и даже онтологический появляется очень медленно в ходе долгого исторического процесса и, прежде всего, в эпохи кризисов.

В обществе предписанных ролей личности в строгом смысле. Каждый подросток, мальчик или девочка, знают, что им придется сдать строгий экзамен, единый для. Они подвергаются различным испытаниям и обязаны показать, что у них есть выдержка, эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь умения.

После этого старики еще расскажут им основные мифы племени, которые как бы связывают их с чувством вечности. После кризиса, когда медленно нарастающие изменения заставляют как-то реагировать, как правило, меняется только характер предписанных ролей.

  1. Я должен был читать какой-то раздел в учебнике по тригонометрии, и вдруг пережил, как сейчас говорят, экзистенциально, то, что тангенсоида ныряет в бесконечность и преспокойно из нее выныривает, так же, как пловец сиганул с вышки, погрузился в воду и потом выплыл, отфыркиваясь, на поверхность. И постепенно находишь пути, которые могут к этому привести.
  2. Тут же пришло соображение, связанное с математикой, что всякое конечное число, деленное на бесконечность, есть ноль.
  3. И в каждой новой касте снова возникает система жестких предписанных ролей, и нет места для возникновения совершенно самостоятельной личности.

Они становятся сложнее, единое общество делится на сословия. Например, индоевропейские народы традиционно делились на четыре сословия в Индии они сохранились до сих пор — Варныно есть бесчисленная масса более дробных делений. И в каждой новой касте снова возникает система жестких предписанных ролей, и нет места для возникновения совершенно самостоятельной личности.

  • Но очень редко, когда вы сидите в метро и оглядываете противоположный ряд сидящих, вам хочется остановиться взглядом на каком-то лице, мужском или женском, и чтобы вы подумали;
  • А второй путь — путь погружения в ужасное, в проклятые вопросы;
  • Для них оказался закрытым этот путь к внутренней опоре;
  • Мое сочинение начиналось, я помню, со слов;
  • Как-то, уже в 60-е годы, возвращаясь от П;
  • Они становятся сложнее, единое общество делится на сословия.

Разве только вне общества в мистическом углублении отшельника. Здесь Индия достигла многого. Вызов, ведущий к индивиду, опирающемуся на самого себя, на собственную глубину, то есть к личности, начинается, когда кризис становится чем-то постоянным, когда изменения происходят непрерывно, в каждый короткий промежуток времени возникает совершенно новая ситуация. Когда родители сплошь и рядом оказываются банкротами, и мальчишки и девчонки считают необходимым переписать все заново.

  1. Мое сочинение начиналось, я помню, со слов.
  2. Таким был в беглом перечне мой первый путь — путь углубления в красоту. Какие у них грехи?
  3. Но, прежде всего, в 1937 году Музей новой западной живописи был чем-то вроде храма, где я каждую неделю проводил часы, отмываясь от того потока грязи, который лился на меня на комсомольских собраниях, занятых исключительно одним вопросом — притупление и потеря политической бдительности. Но Тютчев не мог взять эти проклятые вопросы штурмом, он все время колебался между сознанием ужаса и порывом выхода из этого ужаса.
  4. Но прежде я продолжал путь прекрасного, то есть путь поиска образцов в художественной литературе, живописи, наконец, в музыке. А я иногда действую, иду на некоторые рискованные эксперименты, например, печатаю какую-нибудь статью за рубежом и т.
  5. И так как вся история Земли, прожитая человеческим родом, в том числе последнее тысячелетие, со всем блеском достижений в области культуры — это какое-то конечное число, и перед лицом бесконечности пространства, времени и материи оно становится чем-то вроде нуля.

И тогда возникает вопрос, как это сделать. Личность начинается тогда, когда народ превращается в толпу, в многоликое чудовище, лишенное прочной ориентации. Предписанные роли заканчиваются, а индивидуальные роли люди найти еще не умеют. И подросток, достигнув известного уровня развития, чувствует потребность вырваться из толпы. Эдемом было его состояние волчонка в стае волчат, но в 16 лет он почувствовал, что ему опротивела эта волчья стая, и он хочет вырваться из.

Подробно это описано в романе, я не собираюсь его пересказывать. У меня соответствующий миг произошел интеллектуально.

Я никогда не был волчонком в стае, я держался в стороне от стаек, в которые собирались мои сверстники, и очень любил эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь.

И вот в 15 лет, читая том за томом Шекспира, которого я одалживал у соседей по коммунальной квартире, эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь Шекспира с красивыми картинками, я натолкнулся на следующий эпизод. Сперва выступает Брут и очень убедительно, красиво доказывает, что надо было убить Цезаря, чтобы восстановить добрые нравы в Республике.

Сперва он присоединяется к Бруту, хвалит его, а потом поворачивает настроение так, что толпа, только что рукоплескавшая Бруту, уже ненавидит его, и Бруту приходится бежать. Я с огорчением увидел, как сперва поддался на демагогию Брута, а потом на демагогию Антония, и это меня возмутило.

Тогда я решил, что в прочитанном мною надо поискать какие-то фразы, идеи, слова, которые я никому не отдам, которые я чувствую, как глубинное. Может, я не совсем так формулировал, но я начал искать такие фразы, прежде всего, у Шекспира.

Например, с тех пор у меня врезался в сознание ответ Гамлета Розенкранцу и Гильденстерну: Или его ответ Полонию, когда речь шла об актерах: Увлекшись романом, я перечитал и предисловие, которое обычно читают последним, потому что интереснее сам роман, чем предисловие к.

На этот раз оказалось интересным и предисловие. С тех пор, хотя я не перечитывал Стендаля, наверно, около 70 лет, я помню его изречения: Или другое там же: Дело было в 1934 г.

Потом, конечно, эти бюллетени сожгли, но было принято решение покончить со скрытой крамолой. Вскоре состоялось убийство Кирова, с которого и началась эта борьба. А я продолжал двигаться в своем направлении, не замечая, что страна идет в противоположном.

Я с первого шага отбросил то, что мне следовало делать, то есть выбрать свое место в сложившейся системе, написать, что эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь буду врачом, инженером, учителем и т.

Мое сочинение начиналось, я помню, со слов: Естественно, учитель меня отчитал, но я остался при своем, и для дальнейшей учебы выбрал Институт истории, философии и литературы. Не потому что мне нравилась должность преподавателя, в лучшем случае в высшей школе, а потому что это была возможность приобрести более широкое поле культуры, в котором я буду искать и находить какие-то фигуры, характеры, высказывания, которые оставят глубокие следы в моем сознании.

Следует учесть, что в это время было не принято обращаться к Священному писанию. Не то, чтобы я стыдился этого, а просто я усвоил, что это относится к миру фанатизма, и можно его вообще не читать. И прошло много времени, эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь я обратился и к таким книгам. Таким образом, я искал то, что мне нужно было найти, только в искусстве и, прежде всего, в литературе, которая была под руками. Но одной литературы мне не хватало, и я стал обращаться еще и к живописи.

Там было тихо, можно было стоять часами около какой-нибудь картины, вглядываясь в нее, и сперва я понимал только Ренуара.

  • А затем нашел путь и к искусствам, которые до этого были вне поля моего внимания;
  • Потом, когда я разговаривал с людьми, были ли у них такие чувства в юности, иногда они отвечали;
  • И сейчас в моей жизни, я бы сказал, музыка играет такую же роль, которую в мои 19 лет играл Музей новой западной живописи после проработочных собраний;
  • Они не вглядываются в душу, они действуют в меру возможного и колеблются между принципиальностью и беспринципностью.

Потом, вглядевшись в игру цветов в картинах, изображавших ренуаровских красавиц, я почувствовал интерес и к Клоду Моне, вскоре он стал для меня главным в этом музее. Потом я переходил уже дальше и научился созерцать всех остальных импрессионистов и постимпрессионистов. Кстати, мне это потом очень пригодилось — я научился, всматриваясь, эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь сквозь своеобразный художественный язык то духовное содержание, которое художник пытался высказать.

А затем нашел путь и к искусствам, которые до этого были вне поля моего внимания. Так я подошел к иконе, которая тоже не похожа на ту живопись, к которой я привык. Так же я подошел и к абстрактной живописи. Но, прежде всего, в 1937 году Музей новой западной живописи был чем-то вроде храма, где я каждую неделю проводил часы, отмываясь от того потока грязи, который лился на меня на комсомольских собраниях, занятых исключительно одним вопросом — притупление и потеря политической бдительности.

Причем, как в племенном обществе, тут было всего два варианта решения: Если вы имели наглость родиться в семье всего-навсего бухгалтера, которого арестовали, тогда вы притупили политическую бдительность. А если вы родились в семье значительного лица, который полетел с самого верха в самый низ, тогда вы потеряли бдительность. Все это было довольно гнусно, и в Музее новой западной живописи, созерцая чаек в тумане или скалы на берегу моря, я возвращался к самому.

Проблема самостоятельного выбора пути в России стала массовой где-то в середине XIX. Гамлеты и Дон-Кихоты противопоставлялись друг другу как два совершенно различных типа. Но дальше, вдумываясь в характеры, с которыми я встречался в очередном воплощении русского интеллигента, я пришел к выводу, что это скорее два полюса, к которым стремилось развитие человека, направленное не к прагматическому решению, навязанному временем, а к чему-то более глубокому.

И эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь одном и том же искателе могли сталкиваться сомнения Гамлета и отчаянная решимость Дон-Кихота.

Как-то, уже в 60-е годы, возвращаясь от П. Григоренко, с которым я дружил, с его квартиры около Николы Хамовнического там сейчас, кажется, Комсомольский проспектя подумал, что Петр Григорьевич стремится понять, чтобы действовать.

  • Но Тютчев не мог взять эти проклятые вопросы штурмом, он все время колебался между сознанием ужаса и порывом выхода из этого ужаса;
  • И перед ней мы смутно сознаем Себя самих — лишь грезою природы;
  • И постепенно находишь пути, которые могут к этому привести;
  • Разве только вне общества в мистическом углублении отшельника;
  • А если вы родились в семье значительного лица, который полетел с самого верха в самый низ, тогда вы потеряли бдительность;
  • Потом, вглядевшись в игру цветов в картинах, изображавших ренуаровских красавиц, я почувствовал интерес и к Клоду Моне, вскоре он стал для меня главным в этом музее.

А я иногда действую, иду на некоторые рискованные эксперименты, например, печатаю какую-нибудь статью за рубежом и т. И сейчас я рассматриваю Гамлета и Эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь скорее как два полюса, которые борются в одной и той же душе интеллигента, вышедшего из толпы и пытающегося найти какие-то твердые основы своего индивидуального бытия. А прагматики идут другим путем.

Они не вглядываются в душу, они действуют в меру возможного и колеблются между принципиальностью и беспринципностью. Так или иначе, всякая личность начинается тогда, когда чувствуешь потребность выйти из толпы ищешь какие-то твердые основания своего личного бытия, твердый стержень, твердую основу. И постепенно находишь пути, которые могут к этому привести. Сперва я пытался расположить эти пути в хронологическом порядке, но увидел, что не получается. Потому что в те же 16 лет, когда я уже начинал искать твердых опор для жизни вне толпы, я был смущен, как это ни смешно, тангенсоидой.

Я должен был читать какой-то раздел в учебнике по тригонометрии, и вдруг пережил, как сейчас говорят, экзистенциально, то, что тангенсоида ныряет в бесконечность и преспокойно из нее выныривает, так же, как пловец сиганул с вышки, погрузился в воду и потом выплыл, отфыркиваясь, на поверхность. Я вдруг самого себя почувствовал падающим в эту бесконечность и не уверенным, сумею ли выбраться из нее обратно.

Тут же пришло соображение, связанное с математикой, что всякое конечное число, деленное на бесконечность, есть ноль. И так как вся история Земли, прожитая человеческим родом, в том числе последнее тысячелетие, со всем блеском достижений в области культуры — это какое-то конечное число, и перед лицом бесконечности пространства, времени и материи оно становится чем-то вроде нуля.

Ужас эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь меня так сильно, что я решил эссе на тему всякая личность начинается тогда когда чувствуешь все это в сторону и заняться этим позже, когда мой ум окрепнет и будет готов для решения таких вопросов. Потом, когда я разговаривал с людьми, были ли у них такие чувства в юности, иногда они отвечали: Для них оказался закрытым этот путь к внутренней опоре.

А я к нему вернулся в 20 лет. Но прежде я продолжал путь прекрасного, то есть путь поиска образцов в художественной литературе, живописи, наконец, в музыке. На волне эмоционального возбуждения, вызванного фильмом, я однажды сумел пять минут подряд слушать серьезную музыку, не отрываясь, и как-то всю почувствовать. После этого я несколько раз приступал к симфонической музыке и моментально терял нить. Там меня сперва потрясли белые ночи, и все лето я по вечерам, когда заканчивалась работа, был счастлив, бродя между бараками до полуночи, когда все ложились спать, хотя в 6 часов надо было вставать, а я не отрывался от северного неба с белыми ночами.

Но кончилось лето, не было больше белых ночей, и большую часть суток накрыла тьма. И тут единственным просветом была музыка, которую тогда часто передавали по радио.

Тогда пропагандировали Чайковского и регулярно передавали его симфонии. Вот так произошел мой прорыв к серьезной музыке. И потом уже было легко двигаться дальше, от Чайковского переходить к Моцарту, к Баху.

И сейчас в моей жизни, я бы сказал, музыка играет такую же роль, которую в мои 19 лет играл Музей новой западной живописи после проработочных собраний. Таким был в беглом перечне мой первый путь — путь углубления в красоту. А второй путь — путь погружения в ужасное, в проклятые вопросы.

Возникновение и становление личности

Вернули меня к проклятым вопросам русские писатели второй половины XIX в.: У Достоевского бросаются в глаза вопросы Иова. Возражения друзей Иова сведены к нулю: Какие у них грехи? Но есть и ужас материальной бесконечности.

VK
OK
MR
GP